Теория соответствия истине. Скрытое и явное знание.


Мы убедились в том, что эмпирическая философия («знание — это данные чувственного опыта») в действительности является верой, и увидели, сколько неприятностей это приносит материальной науке. Эмпиризм неотделим от экспериментальной науки, но именно благодаря ему наука никогда не сможет установить истину. Однако не будем спешить: эмпирики предложили свое определение истины. Любопытно, что идея эта не нова, для нее даже существует древний санскритский термин: артха-сарупья , или вишайя-сарупья — структурное сходство между вербальным предложением и его реальным объектом. На языке современных эмпириков то же самое понятие называется теорией соответствия истине. Эта теория утверждает, что истина достигается в том случае, когда язык соответствует наблюдаемому миру.

Возможно ли такое соответствие? Разумеется, нет, и вскоре мы убедимся в этом. Но даже если бы подобное соответствие было возможным, оно неизбежно привело бы к очередному парадоксу. Язык, в точности соответствующий тому, что мы воспринимаем, состоял бы только из сообщений о чувственных данных. Откуда мы знаем, что данные чувственного восприятия — истина? Перефразируя вопрос, можно спросить: откуда мы знаем, что мир воспринимается нами таким, каков он есть на самом деле? Мы не найдем ответа на этот вопрос в сообщении о том, каким мир кажется нам. В то же время, сообщение, в котором с полной уверенностью утверждается, что истиной являются только наши впечатления о мире, является сообщением о том, что находится в области, недоступной нашим чувствам. Подобное сообщение не может быть эмпирической истиной, ибо оно не соответствует тому, что мы воспринимаем своими чувствами. Вне пратьякши не существует опытных данных, с помощью которых мы могли бы удостовериться в истинности этого сообщения.

Эмпирический аргумент должен по форме соответствовать чувственному опыту. Теория соответствия не удовлетворяет этому критерию. Она сообразуется с другими теориями: о том, что такое язык, что такое значение слова и какова природа мира. А эти теории, в свою очередь, зависят от способностей и влияния теоретиков, а не от чувственного опыта. Итак, следует честно признать, что наука с самого начала исходит из предпосылки о том, что мир рационален (то есть умопостигаем). Я не считаю, что в эмпирической науке теоретики не играют важной роли, однако, в конечном счете, научной может быть названа только такая теория, которая соответствует чувственному опыту, во всяком случае, так нам говорили.

Примером теории о природе Вселенной может служить теория относительности Эйнштейна. Имя Эйнштейна, пожалуй, самое громкое в современной науке. Его теория относительности пользуется всеобщим признанием. В наши дни едва ли будет принят к рассмотрению научный доклад, опровергающий теорию Эйнштейна. Однако теория относительности никак не соответствует нашим прямым наблюдениям. В ней утверждается, что во Вселенной все движется относительно других вещей. Но каждый день мы наблюдаем неподвижные предметы. «Но это всего лишь ваш наивный опыт, — могут нам возразить. — Наблюдения ученых гораздо глубже ваших. Ученые говорят, что вся материя находится в движении, хотя простые люди этого не видят». Это значит, что соответствие теории и реальности не воспринимаемо чувствами большинства из нас, и нам предлагают принять это на веру, положившись на авторитет науки. Но имеет ли этот авторитет под собой основание?

Давайте коротко рассмотрим то, как сами ученые оценивают теорию Эйнштейна. Она предсказывает, что скорость света всегда остается одной и той же, исходит ли свет от источника, движущегося навстречу наблюдателю, или же от источника удаляющегося. Во всех учебниках сообщается о двух исторических экспериментах, продемонстрировавших точность этого главного предсказания теории относительности. Это измерение скорости света, осуществленное в 1887 году Майкельсоном и Морли, и измерение отклонения светового луча звезд близ солнечного диска, проведенное А.С. Эддингтоном во время полного солнечного затмения в 1919.

К сожалению, тщательное исследование результатов этих экспериментов показывает, что они все не подтверждают теорию Эйнштейна.[1] На самом деле они показывают, что теория относительности соответствует не наблюдаемому миру, а воображению Эйнштейна. Любопытно, что он сам утверждал, что «теорию нельзя построить на основе наблюдения, ее можно только изобрести».[2] Выходит, соответствие утверждения наблюдению не является золотым правилом современной науки.

«В реальности процесс, приводящий к научному открытию, меньше всего похож на тщательно контролируемый эксперимент, скорее он напоминает пантомиму, в которой главные роли играют совпадения, случайности и невезение. Многие ученые, чтобы они не заявляли публично, строят свои теории, модели, идеи, гипотезы, не располагая соответствующими данными, и только потом ищут доказательства своей теории».[3]

Теория соответствия не может считаться реалистичной еще и по другой причине, на которую указывает философ Фридрих Вейсман:

«Если мне нужно описать мою правую руку, которую я сейчас поднял, я могу описать ее размер, форму, цвет, ткань, химический состав ее костей, клеток, и, возможно, прибавить что-нибудь еще; но как бы далеко я ни пошел, я никогда не достигну точки, в которой мое описание будет полным: с точки зрения логики всегда остается возможность расширить описание, добавив ту ли иную деталь».[4]

В книге «Скрытое измерение» ученый М. Полиани пишет, что восприятие имеет «неисчерпаемую глубину», так как содержит в себе «безграничный, нераскрытый, возможно, еще не осмысленный опыт».[5] Иными словами, наше восприятие всегда гораздо глубже того, что можно выразить словами. Полиани утверждает, что наше знание о жизни по большей части является скрытым; в отличие от явного знания, оно не может быть выражено в словах или символах. Он приводит в пример игру на фортепиано. Научиться хорошо играть на этом инструменте, следуя словесным инструкциям, практически невозможно, даже если эти инструкции сопровождаются иллюстрациями. Подобно тому, как опыт игры на фортепьяно только отчасти соответствует словесному описанию, весь опыт, утверждает Полиани, даже научный, является скорее скрытым, чем явным. Изучать науку — значит главным образом изучать такую деятельность, которая слишком многопланова, чтобы ее можно было полностью выразить в словах. Явное знание так же относится к скрытому знанию, как географическая карта — к изображенной на ней местности. Карта помогает нам ориентироваться, но совершенно не соответствует данной местности по полноте извлекаемого из нее опыта.


[1] Harry Collins and Trevor Pinch. The Golem (What Everyone Should Know About Science). 1993.

Измерения Майкельсона — Морли проводились за 18 лет до того, как Эйнштейн опубликовал специальную теорию относительности. В то время Майкельсон и Морли считали, что их опыт не удался. Только позднее сторонники теории относительности «стали подчеркивать важность эксперимента Майкельсона — Морли, который стал мифом, поддерживающим новую теорию» (С. 42). Результаты наблюдений Эддингтона неточны и противоречивы. Результаты его эксперимента «подтверждали» теорию относительности лишь потому, что Эддингтон истолковал их в соответствии с предсказаниями Эйнштейна. И так как наблюдения Эддингтона якобы подтверждали теорию Эйнштейна, теория относительности и была принята учеными (С. 45).

Ричард Мильтон в своей книге «Запрещенная наука» (R. Milton. Forbidden Science. 1994) отмечает, что в двадцатые годы XX века Дейтон Миллер повторил эксперимент Майкельсона — Морли, располагая более совершенным оборудованием. Его измерения явно опровергали теорию Эйнштейна, но были «благополучно забыты» (С. 186).

[2] Bryan Magee. Popper. 1973. P. 33

[3] Richard Milton. Forbidden Science. 1994. P. 187.

[4] Friedrich Waismann. Verifiability. Опубликовано в: «Logic and Language» ed. By A.G.N. Flew. 1951. Pp. 121–122.

[5] Michael Poliani. TheTacit Dimention. 1967. P. 68.